- Верно, не удалось, - сказал он. Его голос чуть заметно дрожал. - Но послушай, Жозеф, если кто-то из нас предатель, так это ты. Нет! Подожди, дай мне договорить! Я не обвиняю тебя, но и ты не имеешь права называть меня предателем. Ведь мы оба родились в Германской империи, разве мы не подданные императора Вильгельма? Разве не обязаны мы хранить ему верность? Ты вступил во французскую армию только потому, что судьба привела тебя в Париж, - тебе просто не оставалось выбора. Если бы ты оказался в Берлине, ты стал бы солдатом германской армии, иного не дано. Послушай меня, Жозеф. Я офицер, капитан. Едем со мной в Страсбург, и я добьюсь, чтобы тебя сделали лейтенантом. Едем, неужели тебе нравится служить здесь канониром?
    Я думаю, месье, что, если бы не эти слова, все было бы по-другому. Но я разозлился оттого, что он посчитал, будто я могу стать предателем.
    - Теодор, - сказал я, глядя ему в глаза. - Я поклялся защищать свою страну, а ты - враг Франции. Ты пришел сюда шпионить и попытался использовать меня. Я ничем не обязан германскому императору. Я здесь для того, чтобы исполнять свой долг.
    Тогда он наконец понял и отшатнулся, переменившись в лице.
    - Жозеф... - начал он и осекся.
    И снова мы долго стояли, молча глядя друг другу в глаза.
    Не знаю, что со мной творилось, месье, но в моем сердце не было места для жалости или братской любви.
    Был дух войны, я думаю, и злость на Теодора за то, что он хотел меня одурачить. День за днем мы только и слышали: "Франция, Франция, Франция", и в конце концов все в форте посходили с ума. И да простит меня Бог, я даже гордился, что нашел в себе достаточно мужества для того, чтобы сделать то, что задумал.
    - Месье, - сказал я брату: я был театрален, я назвал его "месье", - я солдат Франции и должен выполнить свой долг. По вашему собственному признанию, вы - шпион германского правительства. Надеюсь, вы поймете, почему я не стану арестовывать вас самолично. Я запру вас в этом помещении и доложу о вашем присутствии дежурному офицеру.
    И я уже собрался выйти в коридор, как вдруг заметил, что Теодор улыбается - той самой улыбкой прежних времен. Он заговорил - спокойно, без намека на страх или упрек в голосе:
    - Жозеф, я тоже солдат и буду последним, кто осудит тебя за то, что ты выполняешь свой долг. Но ты прекрасно понимаешь, что это означает для меня смерть, а ведь, помимо прочего, я - Бонно, твой брат. Вот блокнот, возьми его и отпусти меня. Других записей у меня нет.
    Я никогда не забуду улыбку, с которой он произносил эти слова, месье. Она поразила меня в самое сердце. Я отошел от двери, воскликнув:
    - Теодор, брат мой! - и раскинул руки, готовый заключить его в объятия.
    Но в этот самый момент наших ушей достиг хор голосов, эхом отдававшийся по всему форту. Сотня глоток выводили знакомую мелодию. Это пели мои товарищи, дружно шагавшие на обед в казарму:
    Allons enfants de la patrie,
    Le jour de gloire est arrive!
    Contre nous de la tiranie,
    L'etandard sanglant est leve
    L'etandard sanglant est leve.
    Entendez-vous dans ces campagnes
    Mugir ces feroces soldats?
    Ils viennent jusque dans nos bras
    Egorger nos fils, nos compagnes...
    {Вперед, сыны отчизны милой!
    Мгновенье славы настает.
    К нам тирания черной силой С кровавым знаменем идет.
    Вы слышите, уже в равнинах Солдаты злобные ревут.
    Они и к нам, и к нам придут, Чтоб задушить детей невинных...
    Первые куплеты "Марсельезы", слова Руже де Лиля; перевод П. Антокольского}
    Мы стояли молча, волна пения набирала силу, а затем пошла на спад. Мне казалось, что мое сердце вот-вот взорвется, руки тряслись. Когда последние отзвуки затихли вдали, я резко повернулся - не сказав ни слова, даже не взглянув на него, месье, - выскочил из помещения, запер за собой дверь, оставив родного брата пленником, и побежал к дежурному офицеру.
    Больше я Теодора не видел... То есть нет, видел...
    Только я остановился у командного пункта, как дверь открылась - на пороге стоял капитан Жанвур. Я отступил на шаг и отдал честь.
    - Что случилось, Бонно? - приветливо спросил он.
    И тут, месье, я понял, что не могу выдавить ни звука. "Мой брат заперт в помещении 3-й батареи. Он германский шпион". Эти слова застыли у меня на языке.
    Я замялся, чувствуя, как под внимательным взглядом капитана к моим щекам приливает кровь.
    - Ничего, ваше благородие, - запинаясь, пробормотал я.
    - Ничего? А что ж ты тогда пришел?
    - Спросить, ваше благородие... можно ли моему брату пообедать в общей столовой?
    - Ну конечно! И вовсе не обязательно было об этом спрашивать.
    Капитан бросил на меня подозрительный взгляд и направился к офицерским квартирам. Когда он скрылся из виду, я вздохнул с облегчением, и слезы благодарности навернулись мне на глаза. В следующую минуту я обругал себя проклятым дураком.
    Знаете что, месье, эта война превратила нас в безумцев. Мы все теперь не такие, как раньше. Люди в форте ведут себя как свиньи, хуже того - как дикие звери, и дерут глотки по ночам, выкрикивая лозунги, а офицеры улыбаются и говорят, что это все боевой дух.
    Я побрел к казармам, в общую столовую, размышляя, что же мне делать. Усевшись за стол, я принялся вместе со всеми за еду. Шанэн спросил, где мой брат, но я ничего не ответил. Они все так шумели, что не заметили моего молчания.
    Потом я вышел во двор, раскурил трубку и слонялся вокруг бараков долго, может быть, полчаса. Никак не мог решить, что же мне делать. И вдруг я подумал о матери - как это я не вспомнил о ней до сих пор! В следующую секунду я развернулся и бросился бежать через плац, мимо казарм к центральному траверсу. Перебравшись через него, я взлетел на второй ярус. Мои пальцы дрожали, я никак не мог попасть ключом в замок. Наконец я толкнул дверь, споткнулся на пороге и ввалился в помещение своей батареи.
    Месье, там никого не было! Теодор исчез. Я не верил своим глазам.
    Я позвал его по имени - сначала тихо, потом громче, но ответа не получил. Я ничего не понимал. Он же не мог уйти через дверь - она была заперта, а ключ лежал у меня в кармане.
    Оставался единственный путь для бегства: вылезти через бойницу на смотровую площадку и по узкому карнизу, уходящему вправо и влево, добраться до помещения соседней батареи, а потом уже спуститься вниз. Но я знал, что на этом ярусе все двери обычно держат запертыми, значит, он никак не мог улизнуть.
    Я вылез на смотровую площадку и пошел по карнизу, заглядывая в бойницы. Теодора и след простыл. Все двери были плотно закрыты. В некоторых помещениях канониры и рядовые уже суетились вокруг орудий, готовя их к учебной стрельбе. Заметив меня на карнизе, они удивленно спрашивали, что это за блажь взбрела мне в голову, но я не обращал на них внимания.
    Я добрался до самого конца, где фасад бастиона обрывается и начинаются новые orillons. От края парапета до первого orillon - метров пять с половиной, не меньше, а до нижнего яруса - метров девять. Я ожидал встретить здесь часового, но на смотровой площадке было пусто.
    Неужели Теодор перемахнул через пропасть и перебежал по стене orillon на другую сторону форта? Это казалось невозможным, но других вариантов я не видел.
    Пораженный внезапной мыслью, я бросился назад по карнизу к своей батарее, соскочил на пол и кинулся в тот угол, где на каменном выступе оставил блокнот. Его там не было.
    Я схватился за голову, ругая себя на чем свет стоит.
    Ну почему я не забрал этот несчастный блокнот с собой, когда пошел докладывать капитану?!
    Но Теодор просто не мог сбежать, я не верил, что ему удалось перепрыгнуть через пропасть, а другого пути не было.
    Тогда где же мой брат?
    Я совсем обезумел, месье. Я обвинял себя в том, что предал свою страну.
    Теперь-то я понимаю, что все преувеличивал. Ведь в конце концов, у Теодора не было ничего, кроме жалких клочков бумаги со схемами укреплений форта - форта, который никогда не подвергнется нападению, кроме как с моря. Но вы же знаете, месье, что такое боевая лихорадка, да к тому же я был в ярости оттого, что он меня одурачил.
    Я опять полез в бойницу, решив еще раз хорошенько осмотреть помещения всех батарей, но тут за моей спиной скрипнула дверь. Вошли мои рядовые и канониры с тележками снарядов для учебной стрельбы.
    - Здорово, Бонно! Чего стоишь? Давай помогай.
    Я спрыгнул на пол.
    - Mon Dieu! - воскликнул один из ребят по фамилии Бирон. - Что это с тобой, приятель? У тебя морда бледнее немецкой печенки!
    Я что-то пробормотал в ответ - не помню что, какую-то ерунду, - и принялся вместе со всеми разгружать тележки. Времени у нас это заняло порядочно. Явился капитан Жанвур - спросить, все ли готово. Я сказал, что орудия еще не заряжены.
    - Так какого ж черта вы тут прохлаждаетесь? Мы только вас и ждем. Дайте сигнал, когда будете готовы.
    Голубой флаг - знак для тебя, Бонно. По десять залпов с пятиминутным интервалом, использовать только одно орудие. Шевелитесь!
    На следующие десять минут я напрочь забыл обо всем, кроме работы, и подгонял своих ребят, так что вскоре снаряды уже лежали на полу возле пушек.
    С утра я не успел смазать механизмы и теперь не мог решить, какую пушку использовать. Я, кажется, говорил уже, что в моей батареи их три. Взобравшись на платформу первой, я открыл затвор и заглянул в канал ствола - внутренняя поверхность была шероховатой и нуждалась в чистке. Я перешел ко второму орудию, но с ним дела обстояли еще хуже. Когда я влез на третью платформу, заметил, что затвор приоткрыт. Это меня удивило. Вам, конечно, не понять, месье, - вы не канонир, - но я-то знал, что не мог оставить затвор открытым! Во всем форте не сыскать человека, который заботился бы о своих орудиях лучше, чем я.
    Потом я открыл затвор пошире и заглянул в ствол.
    Он был черен, как ночь! Я совсем обалдел, не мог ничего понять. Кто-то из рядовых протянул мне свечу, и то, что я увидел в стволе при ее свете, потрясло меня так, что я чуть не грохнулся с платформы.
    А увидел я макушку человека, каштановую кудрявую макушку моего брата Теодора - он сидел там, как крыса в норе!
    Я похолодел, руки затряслись, свеча выскользнула у меня из пальцев ударилась о сталь платформы и скатилась на пол. Несколько секунд я стоял неподвижно, затаив дыхание.
    Первой мыслью было закрыть затвор и использовать другую пушку. Но потом вдруг кровь ударила мне в голову, стало жарко, а в следующий миг по венам разлилось ледяное спокойствие.
    Я запустил руку в канал ствола - проверить, осталось ли там место для снаряда, - и кончиками пальцев даже коснулся волос Теодора. Я убрал руку и повернулся к расчету.
    - Заряжаем номер три! - Мой голос звучал ровно и решительно. Поживей! Бирон, ко мне.
    Я знал - пушку разорвет изнутри...
    Бирон взобрался на платформу позади меня, мы вместе заложили в орудие снаряд, заряд и запал. Канонир спрыгнул, я закрыл затвор и закрутил винты до упора - холодная сталь, казалось, горела под моими ладонями, капли пота катились со лба, от них щипало глаза, но я делал свое дело размеренно и методично.
    Приказав Бирону нажать сигнальную кнопку, я поднял обзорную площадку и крутанул рукоятку наводки. Вдалеке я увидел цель: на волнах подпрыгивали лодки с грязносерыми парусами, а справа на берегу, там, где заканчивалась линия укреплений, под флагштоком собрались наблюдатели с биноклями солдаты и штабные офицеры.
    Я приник к прицелу, медленно и твердо сжимая правой рукой пусковой рычаг.
    - Не спеши, mon vieux {Старина (фр.)}, - донесся снизу голос Бирона.
    Внезапно на флагштоке развернулся и забился на ветру голубой флаг. Я отвел рычаг вправо, закрепил его и положил палец на спуск. Потом зажмурил глаза и нажал...
    После этого я ничего не видел и не слышал, месье.
    В голове будто полыхнуло огнем. Мне сказали, что я упал с платформы и потерял сознание.
    Такова моя история. Теперь вы понимаете, почему я отказался называться французом. Это не я убил брата, месье. Его убила Франция. У меня нет национальности.
    Я - Жозеф Бонно.
    Навестите мою мать, передайте ей то, что я вам скажу: я люблю ее, месье, и люблю своего брата Теодора, но ненавижу войну и ненавижу все национальности - все.
    Как только Жозеф Бонно произнес последнее слово, его голова откинулась на подушку, а рука, с угрозой поднятая к небесам, упала на грудь. Я так и остался сидеть на краю его койки, погруженный в размышления над тем, что услышал.
    К реальности меня вернул приход доктора Дюмэна.
    При виде неподвижного тела, вытянувшегося на простыне, в его глазах мелькнул проблеск понимания. Он приблизился и приложил ухо к груди канонира.
    Через несколько секунд доктор выпрямился, печально покачав головой.
    - Умер, - тихо сказал он и задумчиво добавил: - Ума не приложу, что могло заставить такого красивого сильного парня свести счеты с жизнью...

www.profismart.org

стр. Пред. 1,2

Рекс Стаут
Архив файлов
На главную

2.017 сек
SQL: 2