ПравилаРегистрацияВход
НАВИГАЦИЯ

Эрих Мария Ремарк - Ночь в Лиссабоне.

Архив файлов » Библиотека » Собрания сочинений » Эрих Мария Ремарк
    – Мадам не пьет "Куантро", – сказал я. – Преподнесите лучше коньяк, унтер-офицер, даже если бутылка уже откупорена.
    Он вручил Элен начатую бутылку коньяка. Я сунул ее в рюкзак. У двери мы с ним попрощались. Я боялся, что солдат пожелает проводить нас до нашей машины, но Элен прекрасно избавилась от него.
    – Ничего подобного у нас случиться бы не могло, – с гордостью заявил бравый служака, расставаясь с нами. – У нас господствует порядок.
    Я посмотрел ему вслед. "Порядок, – сказал я про себя. – С пытками, выстрелами в затылок, массовыми убийствами! Уж лучше иметь дело со ста тысячами мелких мошенников, как этот хозяин!"
    – Ну, как ты себя чувствуешь? – спросила Элен.
    – Ничего. Я не знал, что ты умеешь так ругаться.
    Она засмеялась:
    – Я выучилась этому в лагере. Как это облегчает! Целый год заточения словно спал с моих плеч! Однако где ты научился драться разбитой бутылкой и одним ударом превращать людей в евнухов?
    – В борьбе за право человека, – ответил я.
    – Мы живем в эпоху парадоксов. Ради сохранения мира вынуждены вести войну.
    Это почти так и было. Человека заставляли лгать и обманывать, чтобы защитить себя и сохранить жизнь.
    В ближайшие недели мне пришлось заняться еще и другим. Я крал у крестьян фрукты с деревьев и молоко из подвалов. То было счастливое время: опасное, жалкое, иногда безрадостное, часто смешное. Но в нем никогда не было горечи. Я только что рассказал вам случай с хозяином кабачка. Вскоре мы пережили еще несколько таких историй. Наверно, они вам тоже знакомы?
    Я кивнул:
    – Их можно рассматривать и с комической стороны.
    – Я научился этому, – подтвердил Шварц. – Благодаря Элен. Она была человеком, в котором совершенно не откладывалось прошлое. То, что я ощущал лишь изредка, превращалось в ней в сверкающую явь. Прошлое каждый день обламывалось в ней напрочь, как лед под всадником на озере. Зато все стремилось в настоящее. То, что у других растягивается на всю жизнь, сгущалось у нее в одно мгновение. Но это не была слепая напряженность. В ней все было свободно и расковано. Она была шаловлива, как юный Моцарт, и неумолима, как смерть.
    Понятия морали и ответственности в их застывшем виде больше не существовали. Вступали в действие какие-то высшие, почти эфирные законы. У нее уже не было времени для чего-нибудь другого. Она взлетала, как фейерверк, сгорая вся, без капельки пепла. Ей не нужно было спасение, но я тогда этого еще не знал. Она знала, что ее не спасти. Однако я на этом настаивал, и она молча согласилась. И я, дурак, влек ее за собой по крестному пути, через все двенадцать этапов, от Бордо в Байонну, потом в Марсель, а из Марселя сюда, в Лиссабон.

    Когда мы вернулись к нашему замку, он уже был занят. Мы увидели мундиры, пару офицеров и солдат, которые тащили деревянные козлы.
    Офицеры горделиво расхаживали вокруг в летных бриджах, высоких блестящих сапогах, как надменные павлины.
    Мы наблюдали за ними из парка, спрятавшись за буковым деревом и за мраморной статуей богини. Был мягкий, будто из шелка сотканный вечер.
    – Что же у нас еще осталось? – спросил я.
    – Яблоки на деревьях, воздух, золотой октябрь и наши мечты, – ответила Элен.
    – Это мы оставляем повсюду, – согласился я, – как летающая осенняя паутина.
    На террасе офицер громко пролаял какую-то команду.
    – Голос двадцатого столетия, – сказала Элен. – Уйдем отсюда. Где мы будем спать этой ночью?
    – Где-нибудь в сене, – ответил я.
    – Может быть, даже в кровати. И во всяком случае – вместе.

16

    – Вспоминается ли вам площадь перед консульством в Байонне? – спросил Шварц. – Колонна беженцев по четыре человека в ряд, которые затем разбегаются и в панике блокируют вход, отчаянно кричат, плачут, дерутся из-за места?
    – Да, – сказал я. – Я еще помню, что там были разрешения для стояния, которые давали человеку право находиться вблизи от консульства. Но ничего не помогало, толпа теснилась у входа; когда открывались окна, стоны и жалобы превращались в оглушительные крики и вопли. Паспорта выбрасывались в окно. О, этот лес протянутых рук!
    Более миловидная из двух женщин, которые еще оставались в кабачке, подошла к нам и зевнула:
    – Смешно! – сказала она. – Вы все говорите и говорите. Нам, впрочем, пора спать. Если хотите еще где-нибудь посидеть, поищите в городе другой кабачок – они снова открыты.
    Она распахнула дверь. Там уже было ясное утро в полном шуме и гаме. Сияло солнце. Она опять притворила дверь. Я взглянул на часы.
    – Пароход отплывает не сегодня в полдень, – заявил вдруг Шварц, – а только завтра вечером.
    Я ему не поверил. Он заметил это.
    – Пойдемте, – сказал он.
    Дневной шум снаружи, после тишины кабачка, показался сначала почти невыносимым. Шварц остановился.
    – А тут по-прежнему бегут, кричат, – сказал он, уставившись на толпу детей, которые тащили в корзинах рыбу. – Все так же, вперед и вперед, словно никто не умирал!
    Мы пошли вниз, к гавани. По реке ходили волны. Дул сильный холодный ветер. Солнечный свет был резким и каким-то стеклянным, тепла в нем не чувствовалось. Хлопали паруса. Здесь каждый по горло был занят утром, работой, самим собой. Мы скользили сквозь эту деловую сутолоку, как пара увядших листьев.
    – Вы все еще мне не верите, что корабль отправляется только завтра? – спросил Шварц. В безжалостном, ярком свете он выглядел очень усталым и осунувшимся.
    – Я не могу верить, – ответил я. – Раньше вы мне говорили, что он отправится сегодня. Давайте спросим. Это для меня слишком важно.
    – Так же важно было это и для меня. А потом вдруг сразу потеряло всякое значение.
    Я ничего не ответил. Мы пошли дальше. Меня вдруг охватило бешеное нетерпение. Безостановочная, трепещущая жизнь звала вперед. Ночь миновала. К чему теперь это заклинание теней?
    Мы остановились перед какой-то конторой. Вход и стены были увешаны рекламными проспектами. В витрине красовалось объявление, которое гласило, что отплытие парохода откладывается на один день.
    – Я скоро закончу, – сказал Шварц.
    Я выиграл еще один день. Несмотря на объявление, я попробовал открыть дверь. Она была еще заперта. Человек десять со стороны наблюдали за мной, С разных сторон они шагнули раз, другой в мою сторону, когда я нажал ручку двери. Это были эмигранты. Когда они увидели, что дверь еще заперта, они отвернулись и снова принялись изучать витрины.
    – Как видите, у вас еще есть время, – сказал Шварц и предложил выпить в гавани кофе.
    Он с жадностью сделал несколько глотков горячего кофе и принялся растирать руки над чашкой, словно его охватил озноб.
    – Который час? – спросил он.
    – Половина восьмого.
    – Через час, – пробормотал он. – Через час вы будете свободны. Я не хотел бы, чтобы то, что я вам рассказал, звучало Иеремиадой note 20. Похоже?
    – Нет.
    – Тогда что же это?
    Я подумал:
    – История одной любви.
    Лицо его вдруг разгладилось.
    – Спасибо, – сказал он, собираясь с мыслями. – В Биаррице началось самое страшное. Я услышал, что из городка Сен-Жан де Лю должен отправиться небольшой корабль. Это оказалось выдумкой. Когда я вернулся в пансион, я увидел Элен на полу с искаженным лицом.
    – Судороги, – прошептала она. – Сейчас пройдет. Оставь меня.
    – Я сейчас позову врача!
    – Ни в коем случае, – выдавила она. – Не нужно. Сейчас пройдет. Уйди! Возвращайся через пять минут! Оставь меня одну! Делай, что я говорю! Не нужно никакого врача! Иди же! – закричала она. – Я знаю, что говорю! Приходи через десять минут опять. Тогда ты сможешь…
    Она махнула рукой, чтобы я оставил ее. Она не могла больше говорить, но глаза ее были полны такой невысказанной, нечеловеческой мольбы, что я тут же вышел.
    Я стоял в коридоре и смотрел на улицу. Потом я спросил врача. Мне сказали, что доктор Дюбуа живет недалеко. Здесь, через две улицы. Я побежал к нему: он оделся и пошел со мной.
    Когда мы вошли, Элен лежала на кровати. Ее лицо было мокрым от пота, но она успокоилась.
    – Ты все-таки привел врача, – сказала она с таким выражением, словно я был ее злейшим врагом.
    Доктор Дюбуа, пританцовывая, подошел ближе.
    – Я не больна, – сказала она.
    – Мадам, – ответил Дюбуа, улыбаясь, – не позволите ли вы определить это врачу?
    Он открыл свой чемоданчик и достал инструменты.
    – Оставь нас, – сказала Элен.
    В смятении я покинул комнату. Мне вспомнилось, что говорил врач в лагере. Я ходил по улице взад и вперед. Напротив был гараж. С вывески на меня смотрел толстенький рекламный человечек из резиновых шлангов. Эта эмблема резиновой фирмы Мишлен вдруг показалась мне мрачным олицетворением внутренностей, кишащих белыми червями. Из гаража доносились удары молотков, будто кто-то сбивал там жестяной гроб, и я внезапно понял, что опасность давно уже подстерегала нас – как блеклый фон, на котором жизнь обретала особенно резкие контуры, как облитый солнцем лес на встающей за ним грозовой туче.
    Наконец, вышел Дюбуа. У него была маленькая остренькая бородка. Курортный врач, он, наверно, занимался главным образом тем, что прописывал безобидные средства от кашля и головной боли. Когда я увидел, как он, пританцовывая, приближается ко мне, меня охватило отчаяние. Я подумал, что во время этого затишья в Биаррице он был рад всякому пациенту.
    – Ваша супруга… – сказал он.
    Я уставился на него:
    – Что? Говорите, черт возьми, правду, или не говорите ничего.
    Тонкая, изящная усмешка на мгновение преобразила его лицо.
    – Вот, – сказал он и, вытащив блокнот, написал что-то неразборчиво. – Возьмите и закажите это в аптеке. Попросите, чтобы рецепт вам вернули, потому что лекарство понадобится снова. Я сделал об этом пометку.
    Я взял белый листочек.
    – Что это? – спросил я.
    – То, что вы не в состоянии изменить, – сказал он. – Не забывайте об этом. Изменить этого нельзя.
    – Что это, я спрашиваю? Я хочу знать правду, не скрывайте от меня.
    Он ничего не ответил.
    – Если вам понадобится это, – повторил он, – обратитесь в аптеку. Вам отпустят.
    – Что это?
    – Сильное успокаивающее средство. Выдается только по рецепту врача.
    Я спрятал рецепт.
    – Сколько я вам должен?
    – Ничего.
    Пританцовывая, он пошел прочь, на углу обернулся:
    – Принесите это и положите так, чтобы, ваша жена могла его найти! Не говорите с ней об этом. Она знает все. Она достойна преклонения.
    – Элен, – сказал я. – Что все это значит? Ты больна. Почему ты не хочешь со мной об этом говорить?
    – Не мучай меня, – сказала она мягко. – Позволь мне жить так, как я хочу.
    – Ты не хочешь говорить со мной об этом?
    Она покачала головой:
    – Тут не о чем говорить.
    – Я не могу тебе помочь?
    – Нет, любимый, – ответила она. – На этот раз ты мне помочь не в силах. Если бы ты мог, я бы тебе сказала.
    – У меня есть еще последний рисунок Дега. Я могу его здесь продать. В Биаррице есть богатые люди. Мы получим достаточно денег, чтобы поместить тебя в больницу.
    – Чтобы меня арестовали? К тому же это не поможет. Поверь мне!
    – Разве дело так плохо?
    Она взглянула на меня с таким отчаянием, что я не смог больше спрашивать. Я решил позже пойти к Дюбуа и разузнать у него обо всем.
    Шварц замолчал.
    – У нее был рак? – спросил я.
    Он кивнул.
    – Я давно уже должен был догадаться об этом. Она была в Швейцарии, и там ей сказали, что можно еще раз сделать операцию, но это не поможет. Ее уже перед этим раз оперировал-и – это был шрам, который я видел. Тогда доктор сказал ей правду. Она могла выбирать: или еще пара бесполезных операций, или небольшой кусок жизни вне больницы, на свободе. Он пояснил ей также, что нельзя с уверенностью надеяться на то, что пребывание в клинике способно продлить ее жизнь. И она сказала, что не хочет больше операций.
    – Она не хотела вам сказать об этом?
    – Нет. Она ненавидела болезнь. Она пыталась игнорировать ее. Она ощущала ее как нечто нечистое, словно в ней копошились черви. Ей казалось, что болезнь – это животное, которое живет в ней, грызет ее и растет. Она думала, что я буду испытывать к ней отвращение, если я это узнаю. Быть может, она, кроме того, еще надеялась задушить болезнь тем, что не хотела ничего о ней знать.
    – Вы никогда не говорили с ней об этом?
    – Почти никогда, – сказал Шварц. – Она разговаривала с Дюбуа, и я позже заставил его рассказать мне все. От него я получил лекарство. Он сказал, что боли будут нарастать. Однако может случиться и так, что все закончится быстро и без страданий. С Еленой я ни о чем не говорил. Она не хотела. Она грозилась, что убьет себя, если я не оставлю ее в покое. И тогда я притворился, будто верю ей, что это были всего лишь судороги.
    Мы должны были уехать из Биаррица. Мы взаимно обманывали друг друга. Она наблюдала за мной, а я следил за ней. Притворство обладало какой-то странной силой. Оно прежде всего уничтожало то, чего я боялся больше всего: ощущение времени. Деление на недели и месяцы распалось, и боязнь перед краткостью срока, еще отпущенного нам, стала благодаря этому прозрачной, как стекло. Страх ничего больше не скрывал – он скорее защищал наши дни. И все, что мешало, отскакивало обратно, не попадая внутрь. Припадки отчаяния овладевали мной, когда Елена спала. Она тихо дышала во сне. Я смотрел на ее лицо и на свои здоровые руки и понимал ужасную отъединенность, которую накладывает на нас наша оболочка, – пропасть, которую не преодолеешь никогда. Ничто из моей здоровой крови не могло спасти дорогую больную кровь. Этого нельзя понять, как нельзя понять и смерть.
    Мгновение становилось всем. Утро лежало в невообразимой дали. Когда Элен просыпалась, начинался день. Когда же она спала и я чувствовал ее подле себя, начинались. метания между надеждой и отчаянием, между планами, которые возводились на зыбких фундаментах мечты, верой в чудо и – философией "хоть миг, да мой", которая гасла с рассветом и бессильно тонула в тумане.
    Становилось холодно. Я держал рисунок Дега при себе. Это были деньги на проезд в Америку. Я охотно продал бы его теперь, но в деревнях и маленьких городишках не было никого, кто пожелал бы его купить. Зарабатывал я в эти дни по-всякому: выучился крестьянскому труду, копал землю, рубил лес. Мне хотелось что-нибудь делать, и в этом я был не одинок. Я видел профессоров, которые пилили дрова, и оперных певцов, рубивших репу на силос. Крестьяне тут были самими собой: они пользовались случаем получить дешевую рабочую силу. Некоторые кое-что платили за труд, другие давали еду и позволяли переночевать. Третьи же вообще гнали попрошаек прочь. Так, перебираясь с места на место, мы добрались до Марселя. Вы были в Марселе?
    – Кто же там не был! – сказал я. – Это был охотничий заповедник жандармов и гестапо. Они хватали эмигрантов у консульств, как загнанных зайцев.
    – Они и нас почти схватили, – сказал Шварц. – При этом префект города в марсельском ведомстве иностранных дел предпринимал все, чтобы спасти эмигрантов. Сам я в то время все еще был одержим идеей во что бы то ни стало получить американскую визу. Мне порой казалось, что она могла бы заставить отступить даже рак. Вы, конечно, знаете, что виза не выдавалась, если нельзя было доказать, что человеку угрожает крайняя опасность или вас нельзя было занести в Америке в список известных художников, ученых и других видных деятелей культуры. Как будто мы все не находились в опасности! Как будто человек это не человек! Разве различие между выдающимся и обычным человеком не параллель все той же теории о сверхчеловеке и недочеловеке?
    – Они не могут всех впустить, – возразил я.
    – Разве? – спросил Шварц.
    Я не ответил. Что-тут было отвечать? И да, и нет значило одно и то же.
    – Почему же не впустить тогда самых несчастных? – спросил Шварц. – Без имен и заслуг?
    Я опять ничего не сказал. У Шварца были две американских визы – чего он еще хотел? Разве он не знал, что Америка давала право на въезд всякому, за которого кто-нибудь мог там поручиться, что он не будет государству в тягость?
    В следующее мгновение он сам заговорил об этом.
    – Я никого не знал в Америке. Кто-то дал мне адрес в Нью-Йорке, и я написал туда. Затем я написал еще по другому адресу, рассказав о нашем положении. Потом один знакомый сказал мне, что я поступил неправильно: больных в Соединенные Штаты не пускали. С неизлечимыми болезнями – тем более. Я должен был выдать Элен за здоровую. Часть этого разговора Элен слышала.
    Избежать этого было невозможно. Ни о чем другом не разговаривали тогда в Марселе, который был похож на взбудораженный улей. В тот вечер мы сидели в ресторане вблизи Каннебьера. Ветер мел по улицам. Нет, я не был обескуражен. Я надеялся найти врача, не лишенного сердца, который бы дал Элен справку о том, что она здорова. Мы с ней вели все ту же игру: что мы верим друг другу и что я ничего не знаю. Я написал начальнику ее лагеря, чтобы он подтвердил, что мы находимся в опасности, так как нас преследуют.
На страницу Пред. 1, 2, 3 ... 20, 21, 22 ... 24, 25, 26 След.
Страница 21 из 26
Часовой пояс: GMT + 4
Мобильный портал, Profi © 2005-2023
Время генерации страницы: 0.068 сек
Общая загрузка процессора: 79%
SQL-запросов: 2
Rambler's Top100